[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

— Я сохранил Ядро, — сказал я. — И привёл армию.

Кивнул назад, на своих. На Фида с порезанным предплечьем и пустыми подсумками. На Киру с поднятыми руками и четырьмя стандартными патронами в снайперке. На Дюка, мокрого, грязного, воняющего метаном, с дробовиком, в котором осталось шесть патронов. На Джина, тихого, перемазанного миножьей кровью. На Дока, прижимающего рюкзак с ампулами, как святыню. На Алису с глазами хирурга, который увидел раненых за спинами охранников и уже считал, скольких успеет спасти. На Кота, трясущегося на полу. На Шнурка, мокрого, нахохленного, с янтарными глазами, в которых отражался багровый свет Ядра.

Армия. Восемь человек, включая меня, один динозавр, пустые магазины и рюкзак лекарств. Жалкое зрелище, если смотреть со стороны. Непобедимая сила, если знать, через что они прошли, чтобы оказаться здесь.

— Я здесь, — сказал я. И голос наконец дрогнул, потому что сапёрный контроль хорош на минных полях, но плох с собственным сыном, и я устал его держать. — Опусти ствол, сынок.

Сашка смотрел на Ядро. На багровый свет, который пульсировал в моей ладони, окрашивая стены камеры в цвет запёкшейся крови. Потом посмотрел на меня. На полтора центнера грязного, побитого, скрежещущего «Трактора», из которого сиплым голосом сапёра говорил его отец.

Я видел, как работала его голова. Видел, как сухая, безжалостная арифметика, которую я выложил перед ним, просачивалась сквозь панцирь осадного безумия и добиралась до мозга. «Серые» не эвакуируют. Термозапекание. Заварят дверь. Счёт, который не обналичишь, если ты мёртв.

До него дошло. Адреналин ушёл из Сашки, как уходит воздух из проколотого шарика, медленно, со свистом, забирая с собой всё, что держало его на ногах.

Пистолет в его руке задрожал сильнее. Ствол описал широкую дугу, ушёл от моего визора вправо, вниз, и рука бессильно упала вдоль бедра. «Грач» повис на указательном пальце, как ёлочная игрушка на ветке, и Сашка отступил на шаг, ударившись лопатками о стальной косяк гермодвери.

Потом сполз по нему вниз. Колени его подогнулись, спина проехала по ржавому металлу, и он сел на порог, уронив руки на колени. Ладони, грязные, потрескавшиеся, закрыли лицо. Плечи дрогнули.

Звук, который он издал, не был плачем. Плач предполагает слёзы, а у Сашки, похоже, не осталось влаги даже на это. Сухой, надсадный, сдавленный хрип, похожий на звук, который издаёт двигатель, когда в баке кончается топливо и поршни бьют по сухим стенкам цилиндра.

Охранники за его спиной переглянулись. Красные нити лазеров дрогнули, сместились с груди Фида и Дюка, потом медленно опустились, прочертив косые линии по стене и полу. Стволы пошли вниз. Один охранник, старший, с седой бородой и рваным шрамом через левую бровь, посмотрел на сломленного Сашку, потом на меня, на Ядро в моей ладони, и что-то в его воспалённых, загнанных глазах изменилось. Плечи опустились. Ствол опустился следом.

Мексиканская ничья разошлась, как расходятся грозовые тучи, не пролив дождя.

Я перешагнул порог.

Левая нога, правая. Скрежет колена. Ботинок «Трактора» ступил на сухой бетон бункера, и звук шага отличался от всех предыдущих за этот день. Твёрдый, чистый, лишённый чавканья ила, хлюпанья воды и хруста щебня. Бетон «Востока-5». Мы дошли.

— Внутрь, все, — велел я. — Задраить дверь.

Команда двинулась. Фид вошёл первым, обогнув Сашку, который сидел на пороге и не видел ничего, кроме собственных ладоней.

Кира скользнула следом, бросив на охранников быстрый профессиональный взгляд, оценивший стволы, позиции, состояние. Джин прошёл мимо бесшумно, как тень на стене.

Дюк и Фид втащили Кота, который не мог идти сам, потому что ноги наконец отказали ему окончательно, и контрабандист повис на их руках, как мокрая тряпка на верёвке.

Док протиснулся, прижимая к себе рюкзак, и его глаза, сощуренные от яркого света, уже бегали по залу за спинами охранников, считая раненых. Алиса вошла последней из людей, и её взгляд, жёсткий, хирургический, зафиксировал то же, что увидел Док: тела на матрасах, кровь, бинты, запах.

Шнурок перемахнул через порог одним прыжком, приземлился на сухой бетон и встряхнулся, разбрызгивая остатки канализационной воды. Потом деловито обнюхал ближайший угол, фыркнул, обнюхал следующий, удовлетворённо пискнул и устроился рядом с моей правой ногой, как верный сторожевой пёс, который проверил периметр и признал его условно безопасным.

Два охранника навалились на колесо-вентиль. Ржавый металл заскрежетал, спицы провернулись, и гермодверь поехала обратно, тяжело, медленно, неумолимо. Толстая стальная плита встала в проём с глухим ударом, от которого вздрогнул пол. Засовы вошли в гнёзда. Четыре щелчка. Лязг стопорного механизма.

Тишина.

Мы были внутри.

Я повернулся. И увидел «Восток-5».

Огромный зал резервного управления, в прошлой жизни, видимо, служивший командным центром. Высокий потолок с рядами люминесцентных ламп, половина которых не горела. Бетонные стены, покрытые подтёками конденсата.

Мёртвые мониторы на пультах управления, чёрные прямоугольники, в которых отражались лампы и силуэты людей. Кабели, протянутые по полу скотчем, спутанные, оборванные, ведущие от аварийного генератора к вентиляции, и генератор тарахтел в углу тихим дизельным бормотанием на последних литрах топлива.

Вдоль стен на грязных, засаленных матрасах лежали люди.

Я считал. Профессиональная привычка, от которой не избавишься, даже если хочешь. Двадцать три человека. Из сотни, которая когда-то работала на «Востоке-5».

Истощённые биологи в рваных лабораторных халатах, покрытых пятнами, природу которых я предпочитал не угадывать. Инженеры в комбинезонах, висевших на них, как на вешалках, потому что тела под комбинезонами уже усохли до размеров, которые ткань не предусматривала. Техники, лежавшие на матрасах с закрытыми глазами, и по их серым заострившимся лицам было невозможно определить, спят они или уже перешли ту границу, за которой сон становится постоянным.

Кто-то тихо стонал в дальнем углу, монотонно, на одной ноте, как стонет раненое животное, которое устало кричать. Кто-то кашлял, и в кашле клокотала жидкость, которая не должна была находиться в лёгких.

Алиса остановилась на полушаге. Я видел, как её глаза обежали зал, зафиксировали каждого раненого, каждого лежащего, каждый источник запаха и стона, и хирургический мозг за этими глазами уже сортировал пациентов по степени тяжести, по шансам, по тому безжалостному принципу медицинской триады, которая гласит: сначала те, кого ещё можно спасти.

Она сбросила рюкзак с плеча одним движением.

— Док! — голос хирурга был командный, хлёсткий, он прорезал тишину зала, и двадцать три головы повернулись к ней. — Коагулянты и антибиотики, живо! Вон тот, с рваной раной на груди, я беру его!

Док не спорил. Он уже стоял на коленях рядом с ближайшим матрасом, и толстые пальцы медика расстёгивали рюкзак молниеносно, отточенно, как расстёгивают после тысяч полевых операций. Ампулы, перевязочные пакеты, шприц-тюбики с цветовой маркировкой выстроились на бетонном полу аккуратным рядом, как патроны в обойме. Красные, синие, жёлтые.

Алиса уже была у дальней стены. Присела рядом с молодым парнем, который лежал на матрасе с грязной, пропитанной кровью повязкой на груди, и из-под повязки сочилось что-то, от чего даже на расстоянии хотелось отвернуться. Её пальцы, тонкие, точные, пальцы нейрохирурга, которая зашивала капилляры в спинном мозге, осторожно отвернули край бинта, и то, что она увидела, заставило её сжать губы.

Потом она вколола обезболивающее. Быстро, точно, в шею, куда игла входит быстрее всего, и парень на матрасе выдохнул, обмяк, и на его измученном лице впервые за долгое время появилось что-то, отдалённо напоминающее покой.

Женщина в лабораторном халате, сидевшая у соседнего матраса, смотрела на Алису и Дока. Смотрела на чистые ампулы, на белые перевязочные пакеты, на руки, которые знали, что делают. По её щекам потекли слёзы, и она не вытирала их, просто сидела и плакала, беззвучно, от облегчения, которое бывает сильнее боли.